«Я никогда не сидел задницей на десяти коробках и не ждал славы», – Никита Михалков

Если бы в небольшой пресс-центр на Станиславского в центре Киева привезли жителя внеземной цивилизации, эффект был бы тот же: ежесекундные фотовспышки, десятки вопросов, журналисты в проходах, фотографы в три ряда на полу. Посмотреть на живого Никиту Сергеевича Михалкова начали собираться еще за час до пресс-конференции. «Я обескуражен тем, что вызвал такой ажиотаж. Это определенная ответственность», – скажет он, увидев, забитую людьми комнату.

Его легче представить в шубе с большим меховым воротом, как у князя Пожарского, которого он сыграл в «Статском советнике», но вместо мехов на нем обычная курточка поверх кожаного пиджака и бейсболка с двумя аккуратно встроенными крохотным фонариками. Вышел из подъезда на плохо освещенную улицу – включил, дошел до своей машины – выключил.

В столичном Международном центре культуры и искусств, где с 24 по 26 ноября известный российский режиссер и актер проведет творческие вечера, тоже ожидаются аншлаги. По словам организаторов, еще за месяц до мероприятия билеты на первые два вечера были полностью раскуплены. Зрителей ждет не только «живая встреча», но и кинопросмотр – Никита Сергеевич привез фрагменты своего нового фильма «Утомленные солнцем-2», фильм о том как снималась эта кинолента и «Сибирский цирюльник». «А после будет фильм «12» с украинскими субтитрами для тех, кто не понимает по-русски», – усмехнулся в усы Михалков. 

Об охоте: Я не убиваю, я добываю зверя. Не надо путать острое с белым. Если человечество запретит охоту для мужчин, это все равно что для женщин закроют магазины. Вы мясо употребляете? Тогда наш разговор бессмысленный, потому что это позиция фарисейская. Если передо мной человек, который говорит: «Я не ем мяса, я ем только травы, я пью воду, я даже не прикасаюсь ни к чему теплокровному», я его понимаю и уважаю. Но когда человек кушает мясо это значит, что он его кушать хочет, а как оно добывается он видеть не хочет, это не его дело. Мол те, кто его добывают – это убийцы, но мясцо с картошечкой я есть буду. Я думаю, что это точка зрения ханжеская. Охота это величайший пласт культуры. Когда происходит пьянка в сапогах с людьми, которые ходят с нарезным оружием и пьяными стреляют в самок и им все равно, кого убить, они охотятся вне сезона и лишены внутренней ответственности – вот это убийство…

О своих детях на съемочной площадке:

Нет снисхождения, его не может быть. Или вы идете в эту очень жестокую профессию и должны понимать, что здесь не может быть ничего, за что будет стыдно – ведь никому потом не объяснишь: «Понимаете, она не очень хорошо себя чувствовала, и я ее пожалел» – либо ты не должен туда идти. То, что испытала Надя на этих съемках – это очень тяжело. 28-ми градусный мороз, под тремя ветродуями, ночью, и в лицо вместо снега, которого не хватает, запускается цемент надо тащить как бы раненых людей на шинелях – это очень тяжело физически. И самое дорогое, что, испытав все это, она вдруг поняла: сейчас это игра, а тогда было по настоящему. Она очень серьезно переосмыслила свое отношение к войне. Это банально звучит, но поверьте мне, я тоже переосмыслил.

О гламуре: Возьмите нашу прессу, обложки. О чем они? Я понимаю, что всегда интересует частная жизнь, перченое соленое, согласен, но когда это становится естественной и единственной пищей… Невозможно питаться только устрицами, с ума сойдешь! Представьте, что вы с утра до ночи жрете устрицы с шампанским, чего вам через месяц захочется? Так и здесь. Когда жизнь все время напоказ и напрокат. Когда человек строит дом для того, что бы показать его другим, когда человек одевается в очень дорогое, но не потому что ему это нравится, а для того, что бы показать это другим идет смещение ценностей. Жизнь человеческого духа, все, что связано с русской литературой: Толстым, Чеховым, Достоевским, оно все исчезает, размывается. Ботокс расползается, груди обвисают, целлюлит приходит рано или поздно, татуировки обвисают как на слоновьей коже. И все. И что дальше? Что тогда, когда приходится отвечать на самые простые вопросы: родители, дети, болезни, здоровье, нищета, богатство, жизнь, смерть? Вдруг начинаешь понимать, что все это как розовый сон.

Корреспондентам УРА-Информ Никита Сергеевич рассказал о том, что может его удивить и возможно ли это вообще:

Я хочу удивляться! Мне нравиться удивляться! Другой разговор, что я очень часто натыкаюсь на то, что меня хотят удивить, а удивить не могут. А так охота, прямо ужас! И чего только не делали: и ягодицы показывали, и еще что-то. А ведь так много удивительного в самых простых вещах, в самых простых общениях. Я человек удивляющийся, радующийся и, мало того, я испытываю потребность, чтобы мне что-то нравилось, но, к сожалению, не всегда это получается. Я с таким наслаждением поздравляю человека и звоню ему сказать, что мне понравилось то, что он сделал. Потому что я знаю, как это редко и как это важно. Не когда с фарфоровой улыбкой и стеклянным взглядом говорят на банкете: «Потряса-а-ающе», а когда искренне. Например, я позвонил Урганту, они сделали пародию на фильм «12», очень смешно, и сказал: «Это было так смешно!», он обалдел. Они думали, что я обижусь, буду мстить… 

Как кризис сказался на Михалкове: Слава Богу, что он начался не тогда, когда мы снимали основную часть картины «Утомленные солнцем-2», потому что мы бы просто ее не сняли. Сейчас нам осталось доснимать приблизительно 8-10% от общего объема. Почти 270 часов материала уже снято. На сегодняшний день мы надеемся, что нам хватит тех денег, которые у нас есть, чтобы закончить картину, но то, что мы уже урезаем наш определенные планы – это естественно. Пока непонятно каким образом будет происходить помощь государства.

О своих картинах: Я вам даю честное слово: я не чувствую своих картин. Я не чувствую их веса, я смотрю и думаю: «Е-мое, неужели это я снял? Во даю! Ну молодец». У меня нет ощущения: «Вот, это я сделал!». Я никогда не сидел задницей на десяти коробках и не ждал славы. Я тут же шел дальше. Я могу рассказать все о своей картине, пока я ее придумываю, пока я ее снимаю, когда я ее снял и некоторое время потом. Дальше она как ракета, улетает, и я ее забываю. Меня этому научил Ежи Кавалерович, потрясающий польский кинорежиссер. Мы сидели, выпивали в доме кино, и он мне сказал: «Если у тебя получилось что-то удачное, никогда не останавливайся и не пытайся сделать, так же или лучше, чем ты сделал. Я остановился на 20 лет. Я снял «Поезд», это была слава, и я стал с ужасом думать, как бы не сделать хуже. Двадцать лет я не знал, что делать». Каждую картину надо снимать как первую, для меня каждый съемочный день абсолютное покорение, это terra incognito. 

О политике: Вы меня видели на трибуне Мавзолея? Вы когда-нибудь слышали, что бы я кричал речевки во благо Брежнева, Черненко, Ельцина? Хотя я участвовал в его компании, потому что в ту секунду, когда стоял вопрос либо он, либо Зюганов для меня было понятно, что лучше Ельцин. Хотя я никогда не был его поклонником. Я хоть один фильм снял для какой-нибудь власти? Есть хоть один фильм, за который мне стыдно, не потому что он не совершенен, а потому что он для кого-то? Я считаю, что Господь послал нам Путина. Он вернул мне уважение к своей стране… Но не дай бог, что бы мои отношения с Путиным или Медведевым сказались на моем творчестве, чтобы возникло на меня или на мое творчество влияние. Как только это возникнет я не смогу с ними дружить, доверять им. Доверие заключается в том, что я могу каждому из них сказать то, что я думаю. Другой разговор, услышат они меня или нет. Но я имею возможность это сказать.

Об актерах. Актер очень часто оказывается рабом своих же ролей, своего имиджа, всего того, что он уже наиграл. И ему вырваться очень трудно. Мало того, не многие хотят: «Зачем я буду что-то менять? Меня таким любят!». Сейчас в сериалах снимается огромное количество актеров, но я их снимать никогда не буду. Потому что я вижу, что они выпотрошены, они хотят сняться, допустим, у Михалкова, но они не хотят рисковать. Я однажды брал интервью у Моники Виттиг, давно это было, и я не мог понять, почему она все время говорит: «Вот так будем снимать!» (поворачивается в профиль. – Ред.). Оказывается, ей кто-то сказал или это действительно так, что у нее левый профиль лучше правого. И ты хоть тресни! Я как не поверну камеру, она опа, и поворачивается. Ладно, для интервью это нормально, но для театра это уже беда.

Об украинском кинематографе: Я ничего и думать не могу, я его сегодня не знаю. Я видел картину Балаяна, но эта картина Балаяна и я не знаю имеет ли она отношение к украинскому кинематографу. Лица того кинематографа, которое существовало, поэтического кино, я сегодня не вижу. А вы то знаете свой кинематограф? У вас есть он? А-а-а, вот вы какие! Вы знаете, что его нет, а спрашиваете у меня!