.jpeg)
– Звезду вижу. Дорогу – нет, – ритор Тиберий Горобец гляделся в лужу, чудом уцелевшую в сухой степи. Богослов Халява заглянул через плечо:
– Мал еще… для звезды. (Хоме Бруту.) Путь мы потеряли. Надо обустраиваться. (Озирается, собирает хворост.) Место здесь высокое, подступы укрепим и…
Его перебил вой волков. Тиберий Горобец содрогнулся: в бурсе он вел диспуты и частенько бывал бит, причем всеми и сразу. Сирены выли, как волки... Тут Хома Брут прервал его размышления: увидел огонек.
Хома Брут: Вперед! На Запад!
Тиберий Горобец: Две хаты какие-то.
Халява: Обойти бы надо. (Хоме.) Мы пойдем другим путем?
Однако же, как ни кружили бурсаки по электоральным полям, все утыкались в ворота одинокой усадьбы. Делать нечего – решили заночевать, а там и путь развиднеется. Им открыла старуха-хозяйка и сразу огорошила: идти дальше пока нельзя, а разместить их негде.
Старуха: Разве что ритора в подпол, а философа – в овин к баранам.
Богослов Халява (задев крынку со сметаной): А я?
Старуха (шипит): А ты вообще прочь отсюда! (Показывает на черепки.) Раскалываешь все на свете.
Хома Брут: Э-э, нет, так не пойдет.
Богослов Халява (убежденно): Ни так, ни эдак не пойду. (Старухе.) Сама посуду щербатую подсунула. (Хоме.) Вот чертова баба!
Спит Хома у печи и видится ему, как месяц посеребрил дорожку от окошка до старухиной прялки. Из углы вынырнула Старуха, отбросила тень с косой и превратилась в красавицу-Панночку, пошла на Брута, улыбнулась ласково, хвать – и вцепилась в него, ногу закинула на шею, так что Хома крякнул, дунула, плюнула и – вылетели они в трубу. Побежал Хома по полям, как заправский конь, на шее у него – Панночка, гикает да пятками по бокам охаживает, так что больно становится и дышать уж нечем. А Панночка все веселее да звонче смеется, да кричит:
– Выше, выше неси меня, философ! На Киевские горы, на Печерские золотые холмы, на самый высокий, что зовется Лысым!
Хома (обливаясь потом): Поч-чему Лысым?
Панночка (яростно): Такие, как ты, всю «зелень» съели.
Хома: Да я и не просил…
Панночка (едко): Да?! А кто бубнил «поправки, добавки на то, на это, на пятое-десятое»... (Зло.) Всю кровь высосали.
Хома: Чем же ты питаешься, что такая сильная? (Про себя.) И не сбросить… (Вслух.) Говорят, вы, ведьмы, младенцев на завтрак едите.
Панночка (зловеще): Еще и кровь портим. (С подколом.) У кого она голубая.
Ухитрился Брут, оглянулся – а Панночка в него превращается! Рухнул Брут в балку так, что рейтинг засвистел, но Панночка крепко в шею вцепилась, того и гляди – горло перегрызет. Вдали вспыхнули в отсвете молнии лаврские купола. Сбросил Хома Панночку, огляделся – богослов Халява вырос рядом. С толку сбит: кто настоящий Хома? Схватил Брут Халяву, как дубину, и давай Панночку колошматить! Она подкосилась, приняла свое обличье да и рухнула прямо в подлетевший гроб.
Хома (на выдохе): Ведьма!
Халява (поднимает и отряхивает Брута): Ишь как оседлала и взнуздала. Чуть тобой не стала. (Сочувственно.) Всю шею отсидела.
Тиберий Горобец (из-за травки): Может, закопаем Панночку?
Халява и Хома (вместе): Эти руки никого (еще) не закопали!
Оба уходят.
Горобец (над Панночкой): А жаль… (Поколебавшись, догоняет товарищей.)
Хома Брут (у печки, утром, резко проснувшись): Ну, и сон же я видел! До сих пор трясет.
Халява (зевает): Представь, что бы было, когда б она, тобою перекинувшись, в бурсе объявилась?! Всех бы зарыла.
Хома (поражен): Так то был не сон! (Тревожно.) Она умерла?
Халява: Не совсем… (Мрачно.) Просила Сотника, отца своего, чтоб ты три ночи над нею молитвы читал. За спасение души.
Входит казак Дорош с ближнего хутора, озирается.
Дорош: Панночка у нас непростая была… (Поправляется.) есть. (Хоме.) Вы, философ, надежно ее отчитайте. (Многозначительно.) Есть за что.
Хома: Верю, верю. (С надеждой.) А может, вы сами, а?
Дорош: Вы ее привлекли, вот и разбирайтесь. (Разводит руками.) Во что хутора превратили – ужас. (Доверительно.) Скоро еды не будет – одни обещания.
Сотник (над гробом): Сколько я в нее вложил, мою ясочку! И не то тяжко мне, что погибла в цвете лет, и не то, что обидчика не сказала. (Грозно сдвинув брови.) А то, что ходит он и надо мною насмехается. (Хоме.) Найду – убью!
Хома (заглядывает и узнает Панночку): Красавица. (С облегчением.) Была. (Что-то вспоминает.) Почти.
Стоило высыпать звездам, повели Брута в старую церковь да и закрыли там на всю ночь.
Хома: Вот до чего доводят панихиды! (Смотрит в книгу.) Что могут мертвецы? Даже и дух, так бесплотный, ничем не страшен. (Содрогнувшись.) Главное – не смотреть. (Невольно смотрит на гроб.) Мертва ли она?!
Панночка дернулась, села в гробу и посмотрела вокруг невидящими глазами, зубами заскрипела. Хома, упав на колени, вытащил мел и принялся чертить вокруг себя круг с приговоркой «секретариат».
Хома (бормочет): Один монах, что с чертями знался, молитвам от них научил меня. (Громко.) Конституция… Политреформа... (Бросает взгляд на гроб.) Закон о Кабмине. (Панночка покачивается.) Ага, проняло?
Панночка (мертвозно): Зачем сгубил меня?
Хома: Заездила. (Спохватывается.) Коалиция. Инфляция. Стагнация. (Про себя.) Ишь, какие мудреные слова. Иных, видать, ведьмы-то и не слушают.
Гроб взмывает в воздух, чертит кресты и треугольники, но обходит круг с Хомой Брутом.
Панночка (тянет руки): Хоть после смерти дай мне твою новую Конституцию потрогать.
Хома: А-а, руки коротки!
Пуще прежнего побледнела Панночка, только глаза чернели и алое сердце кровавым пятном расцветало сквозь белую погребальную рубаху. Почти дотянулась она до Брута – да запел петух.
Хома (на крыльце): Чуть не загрызла… Ничем не проймешь!
Халява (озабоченно): Натурально вышло?
Хома (не понимает): Что?
Халява: У меня – прокукарекать, а?
Вторая ночь.
Сотник: Смотри, Брут, еще раз услышу, что не хочешь, – самого в гроб уложу.
Хома (в церкви): Как-нибудь дотяну до рассвета. (Зажигает свечи.) Главное – света побольше.
Панночка вновь из гроба встала, трижды хлопнула в ладоши – и влетела в церковь всякая нечисть. Компроматы взрывные и бомбажные, грязные и острые, с кожистыми крыльями, кружили над головой Брута. Угрозы вспыхивали у него перед глазами, а со всех сторон нацелились вроде скорпионьи жала критики.
Панночка: Смотри, каких монстров породили твои грехи. (Мягко.) За что меня с полей согнал и жизни лишил?
Хома (стуча зубами): Что я мог сделать?
Панночка (грустно): Ничего… (Завораживающе.) А сейчас многое можешь… (Пауза.) Помоги, дай руку.
Хома (колеблется): Ну-у…
Халява (в окошко): Колеса гну! (Хоме.) Ничего ей не давай! Она мертвая.
Третья ночь.
Хома (бодро): Ничего вражья сила поделать с Божьим человеком не может. Отчитаю – и страх навеки будет погребен.
Слышен шум. В церковь входит бледный Сотник, долго всматривается в Хому невидящими глазами, затем велит:
– Позовите Вия.
Тихо стало. И зашел страшный человек, весь в земле и с веками до самого пола. Долго водил он руками, затем велел:
– Подымите мне веки!
Что-то внутри говорило Хоме Бруту: «Не гляди! Не гляди!» Но не выдержал он, на миг поднял голову, мелькнула фигура Вия, вот в ней Хома узнал себя, потом... Холодок сыпнул по спине.
– И ты, Брут! – простонал Хома и сполз по стенке.
***
Эпилог.
Чуден Киев поздним летом, особенно вечерами. В корчмах подают густые наливки в глиняных кружках, дымятся люльки, идет неспешная беседа. Там-то и встретились Халява и Горобец. Богослов теперь был большим чином – звонарем самой что ни на есть высокой колокольни. Его много раз пытались оттуда спихнуть, да все напрасно. А ритора Тиберия Горобца едва не прогнали с диспутов. Он хотел перейти в старшие классы, да не определился: к философам пристать или к богословам.
Халява: Да-а, жаль Хому.
Горобец: Если бы он не на Вия, а под ноги глядел – жив бы остался. Не надо было связываться.
Халява: Эх, ритор, главное в нашем деле – вовремя и связаться, и развязаться. (Философски.) А то спутают по рукам и ногам.
Всходит Луна. В окошко глядит Панночка.
***
Богослов Халява – Виктор ******
Хома Брут (философ) – Виктор ******
Тиберий Горобец (ритор) – Арсений ******
Сотник – Борис ***********
Панночка – Юлия *********
Дорош – Виктор ********
Вий – победитель будущих президентских выборов