Мэтью Бжезински: Женщина на 11 миллиардов долларов

В честь своего нового выгодного бизнес-контракта Роберта купила аквариум, что вызвало у меня воспоминания из детства. Так что теперь мы взялись за его оборудование с упорством «новых русских». Этот резервуар, импортированная немецкая модель со всеми наворотами, стоил как три таких обычных. Рыбные аквариумы были очень модны в Москве. Вот, например, тот изысканный ресторан недалеко вниз по улице от нашего офиса весь свой пол превратил в гигантский аквариум, и шестифутовые осетры плавали под стеклом – прямо у посетителей под ногами. Еще один, на Тверской, хвастается экзотической морской живностью, импорт которой, судя по всему, стоил целое состояние. А «Лукойл», самая большая российская нефтяная компания, предоставляет аквариумы каждому из своих исполнительных директоров, занимающих пост выше вице-президента – вероятно, для того, чтобы облегчить нервотреплющие последствия падения мировых цен на нефть.

Хотя не могу сказать, что жители разнообразных российских аквариумов всегда были такими уж успокоительными. Парень, который продал нам наш резервуар, рассказал, что его клиенты-бизнесмены обычно наполняют свои аквариумы пираньями, щуками и прочими агрессивными разновидностями, которых предпочитали крутые парни в фильмах о Джеймсе Бонде.

Мы обычно отправлялись за покупками для наших тропических рыбок по субботам, которые были нашими единственными выходными днями, поскольку у нашей газеты («Уолл Стрит Джорнал») не было итогового уик-энд-номера. Субботы у нас были для путешествий за город; исследований отдаленных районов столицы; для пикников на сырых лужайках в Бородино, где Наполеон бился за Москву; для прогулок к задымленным монастырям и золотым куполам Загорска, откуда Иван Грозный отправился на разгром татар; а еще для экскурсий на рынки на открытом воздухе.

Москва, как почти все города бывшего коммунистического блока, славилась своими гигантскими базарами. Каждый из них специализировался на определенных товарах: бывшие в употреблении автомобили можно было найти на беспорядочном Солнцево; стройматериалы – возле Звездного Городка, скрипучего центра контроля над космическими полетами «Мир»; живопись и искусно вытканные ковры из Центральной Азии – на продуваемом всеми ветрами Измайлово; вязанки сушеных грибов и ярко-красной паприки – на рынке специй возле Киевского вокзала; а домашних животных – на Птичьем рынке в старом странном районе на Таганке.

Птичий рынок, более похожий на турецкий базар, чем на магазин «Все для домашних животных», был местом, куда москвичи съезжались купить, продать или обменять домашних животных всякого вида и размера. Довольно странно, что Президент Рейган во время своего визита в Москву попросил посетить это место. Птичий рынок – местечко не для слабонервных. Пробираясь переполненными проходами между его многочисленными рядами, нужно было быть очень бдительным: в лицо все время норовили тыкнуть боа-констриктора или таджикскую змею, высовывающую свой курносый нос из большой банки из-под маринада. В чанах с кормом кроваво-красные личинки корчились рядом с мошками величиной с фасолину. Продавала все это экзотическое рыбное продовольствие хорошенькая девушка-подросток, грязными руками она набирала его горстями и насыпала в газетные свертки, которые покупатели потом прятали к себе в карманы. У многих торговцев не было клеток, и мыши, хорьки, котята, черепашки и прочая живность то и дело пробегали под ногами. Иногда где-то слышался визг, возникало небольшое волнение, которое, по обыкновению, должно было означать, что где-то сбежала змея.

И, конечно же, не изменяя своему имени, Птичий рынок был запружен рядами сотен проволочных клеток, в которых встревоженные пернатые пронзительно кричали и порхали в постоянной панике. С птичниками соседствовал ряд фанатичных рыбоводов, у которых были миниатюрные переносные аквариумы и огромная жажда к постоянным спорам. В этой части рынка живо обсуждались разнообразные достоинства водоплавающих и наилучшие способы их выращивания. Сами россияне называют этих людей «любителями», что дословно означает «те, кто это любит». Эти почитатели рыбной экзотики были так же очарованы своим хобби, как московские эмигранты – финансовыми рынками.

Наиболее удивительной особенностью Птичьего рынка было то, что он работал круглый год. Даже посреди зимы, когда температура падала до минус 20 по Цельсию, а снег шел большими воющими метелями, можно было все равно прийти сюда и купить здесь, под открытым небом, разнообразных маленьких аквариумных рыбок: неонов, гуппи, оскаров и прочих. Находчивые торговцы рыбой устанавливают под аквариумы маленькие газовые плиты, открытое пламя которых удерживает рыбок в тепле – так же, как круглогодичные открытые бассейны, которые так любят москвичи. Нелегко, тем не менее, было удержать нужную температуру, и несколько раз мы были свидетелями полного аквариума вареных золотых рыбок – с раздутыми телами и глазами навыкате.

Продавцы котят и щенков (кстати, здесь нет ни одного из этих капризных французских пуделей, здесь любят ротвейлеров, пит-буллей и другие боевые породы, которых так ценят бандиты и бизнесмены) зимой держат свой зверинец под теплыми пальто. А однажды у одного из них под курткой я даже видел десяток садовых змей.

Сами же торговцы боролись с холодом водкой, так что примерно к обеду большинство из них уже были под хмельком. Роберта предложила сделать наши покупки как раз перед закрытием, когда торговцам уже будет начинать отказывать здравый смысл и можно будет неплохо поторговаться. Но иногда эта ее стратегия имела неприятные последствия, когда один из опьяневших торговцев, расчувствовавшись, крепко ухватил аквариум. «Нет, – бормотал он. – Я не продаю всяким иностранцам. Не нравится мне ваш вид. Вы не сможете хорошо присматривать за моей рыбой...»

Тем не менее, беды московских продавцов с Птичьего рынка казались никчемными по сравнению с неурядицами русских торговцев ранних девяностых, когда были только сняты ограничение передвижения, и советские граждане двинулись на Польшу, чтобы впервые ощутить настоящий вкус капитализма. Все это началось в 1992 году, когда последние советские военные, наконец, вышли из Польши. Миллионы россиян ринулись в страну продавать иконы и икру, покупать западные продовольственные товары – так же, как поляки лишь несколькими годами раньше путешествовали в Германию, чтобы продать дешевую водку и купить автомобильные стереосистемы для перепродажи с большими наценками на родине.

У россиян было специальное имя для этой мелкой международной торговли – челночная торговля. Это был большой бизнес, привлекавший в 1993 году 28 миллионов жителей бывшего Советского Союза (где, по разным оценкам, один из пяти граждан различной мерой был причастен к разнообразной торговле) в Польшу. «Челноки» путешествовали между двумя странами на дряхлых поездах, самолетах и автобусах и торговали всем, что только могли перевезти, всячески эксплуатируя различия в обменных курсах и доступности разной продукции, чтобы заработать стартовые капиталы для открытия бизнеса у себя на родине.

Поляки называли эту первую стадию рыночной экономики «киосковый капитализм», так как товар выставляли в киосках на уличных рынках. До конца 1992 г. и начала 1993 г. большинство поляков уже переросли этот «киосковый капитализм». Польские челноки, которые в конце 1980-х усердно трудились на рынках Берлина, к тому времени уже успели заработать достаточно денег, чтобы открыть собственные магазины в Варшаве или Кракове. Некоторые из наиболее предприимчивых даже открыли по два или три магазина, в которых продавали факсовые аппараты «Панасоник» или импортные женские платья. К 1993 г. Варшава стала Меккой для постсоветских челноков так же, как Берлин в свое время был магнитом для предпринимателей из Польши.

Первый раз я увидел этих торговцев одним снежным воскресным утром в начале 1992 г. на варшавском центральном железнодорожном вокзале. Здание представляло собой модерновый угловой ангар, затиснутый между жутковатым сталинским Дворцом культуры и новой 45-этажной башней отеля Marriott, вторым домом гарвардских советников польского правительства. Подобно большинству больших вокзалов цивилизованной Европы, центральный вокзал в Варшаве был суматошным местом, где объявления о прибытии и отправлении звучали на пяти языках. Металлический каркас вокзала чем-то напоминал зал ставок ипподрома. Грязные стеклянные стены манили голубей, которые порхали в них среди рекламы пива и сигарет. На темном скользком полу выстраивались длинные очереди к кассам, а на электронных табло вспыхивали номера поездов и платформ, словно в безумном букмекерском бюро.

В плохо освещенном уголке огромного зала под приютом широких и грязных ступенек развалились челноки. Их было около пятидесяти, на них были лохмотья, у них был очень изможденный вид. Они полулежали на своих больших сумках, которые, казалось, вот-вот взорвутся от излишка. Они были темнокожими, с глубокими тенями под глазами и неопрятным видом. Цыганята, которые по обыкновению попрошайничали на вокзале, хватая своими маленькими пальчиками и скуля: «Пожалуйста, господин, злотых, дайте злотых!», игнорировали этих путешественников. Кажется, они инстинктивно знали, что от челноков не будет прибыли, только беда, если они подберутся слишком близко к торчащим пакетам, которые торговцы обороняли со звериной злобой.

Я все гадал, что же было в тех сумках, многие из которых были едва ли не величиной с пароход, крепко обмотанные веревками и широким скотчем. Несколько коробок торчали из мешков, и я увидел, что в них были портативные магнитофоны с корейскими названиями вроде Lucky Goldstar.

Челноки говорили на языке, которого я не понимал, но я догадался, что они были из Азербайджана или еще откуда-то с берегов Каспийского моря. Откуда бы они ни были, они были далеко от дома и, очевидно, понимали русский язык, поскольку, когда был объявлен поезд на Москву (по-русски и по-польски), они взвалили на плечи свои громадные вязанки и стали спускаться к нижней платформе. Из-за любопытства я пошел вслед за ними.

Переходы вокзала были переполнены сотнями других челноков. Здесь преобладали славянские лица, бледные и широкие, густобровые и очень хмурые. Платформа была заполнена мешками и пакетами всех размеров, и хотя локомотив еще не появился, челноки уже толкались в поисках места. Когда большой советский поезд появился из туннеля, зеленый, закопченный, с большими красными буквами СССР, весь этот ад словно вырвался на волю. Русские подхватили свои огромные сумки и с удивительной силой и скоростью пустились бежать мимо проезжающих вагонов. Они бросали свои вязанки в открытые окна и хватались за поручни. Через окна я видел десятки челноков, они толкались, пытаясь найти себе лучшие места. Они колотили друг друга локтями, толкались, кричали и протискивались узкими проходами.

Челноки не просто садились в поезда, они брали их штурмом. Польские полицейские в синей униформе, патрулирующие платформу, отворачивались от этого нецивилизованного действа, но я знал, что все это не редкость на Востоке, где я мог бы увидеть такое же везде, где бы ни шла борьба за всемогущие доллары.

Варшавская штаб-квартира торговцев была гигантским уличным базаром, который разместился на наибольшем футбольном стадионе города. Стадион Dziesieciolecia высился на левом береге реки Вислы, прямо над старым железным мостом, который переправлял дорожное движение к шикарному району Saska Кера. Saska Кера был оазисом процветания, где дипломаты и представители транснациональных корпораций жили в роскошной изоляции в изысканных особняках с барами, спутниковыми антеннами, системами безопасности и загороженными садами. Блестящие, управляемые шоферами автомобили с антеннами сотовой связи и дипломатическими номерами скользили вдоль безупречных улиц. Даже мундиры полицейских, бдящих общественный порядок в специальных кабинах возле сверхбольших резиденций в Saska Kepa, выглядели опрятнее, чем во всем городе.

А уже через несколько домов на север от Saska Кера существовал менее изысканный мир. Он прятался за стадионом, стотысячным бетонным сооружением, где Роллинг Стоунз когда-то сыграли ошеломляющий концерт во время одной из коротких оттепелей холодной войны. Вот уже более четырех лет, с тех пор как я впервые посетил город весной 1993 г., на Dziesieciolecia не происходило ни одного футбольного матча или концерта. Тем не менее, каждый день, начиная с 1989 г., когда предприниматель Богдан Томашевски впервые арендовал этот разваливающийся стадион у муниципальных властей, здесь шла игра на экономическое выживание, проходящая с бешеным упорством финалов Кубка мира.

Трамвайную остановку возле стадиона с главными воротами соединял задымленный подземный переход, пол которого был устлан сотнями банановых корок. Корки высились насыпями из переполненных мусорников и выглядели скользкой коричнево-желтой кашей. Бананы были новизной для россиян: в старом Советском Союзе они были доступны лишь партийному руководству; а теперь бананы стали неотъемлемым атрибутом челночной торговли. Я пробрался через переполненный туннель, толкаясь, выдавливая извинения, тонувшие в ритмах гремящего из киосков техно-попа, которые торговали аудиокассетами с отксеренными обложками. Шведские Ace Of Base, казалось, были хитом месяца, хотя сокрушительная цена в двадцать тысяч злотых ($1.25) за кассету свидетельствовала о том, что стокгольмская группа, вероятно, не увидит авторского гонорара от ее польских продаж.

За туннелем я снова увидел банановую кожуру и многочисленные ряды киосков, стендов, палаток и грузовиков с открытыми дверями. Быстрый взгляд на их товар выявил больше нелицензированной продукции: куклы Mickey Mouse с маленькими скрученными ушками, джинсы Leevis, стерео Panasonic, тенниски с надписями «Собственность футбольного клуба «Нью-Йорк янки» и тому подобное. Если бы этот базар был где-то на Западе, здесь было бы больше адвокатов торговых марок, чем покупателей. Впрочем, как выглядело, все или не подозревали о фальшивках, или были их соучастниками.

Я прошел мимо палатки, бойко торгующей известной «Царской водкой». Этот дешевый напиток, варево, сотворенное в подземных белорусских дистилляторах с минимальным учетом гигиены, мог быть фатальным. Я неоднократно читал в польских газетах предупреждение избегать контрабандной водки, так как уже более пятидесяти человек умерли после ее употребления. Судя по очереди желающих, кто-то делал неплохой бизнес на этом опасном товаре. И неудивительно, что статистика свидетельствует о том, что поляки стали употреблять все меньше этого крепкого напитка, особенно в будни, ведь теперь они фактически могли лишиться своих рабочих мест. И, тем не менее, у «Царской» были свои приверженцы.

Величина варшавского рынка была ошеломляющей. Двенадцать километров стендов – в целом четыре тысячи штук, двадцать пять тысяч продавцов – все это тянулось по стадиону, который собирал около миллиона иностранных покупателей в месяц. Лотки делились на этнические отделы. Китайские и вьетнамские торговцы занимали низшие уровни, где продавалась потребительская электроника, турки же специализировались на недорогой одежде уровнем выше. Поляки держали почти половину стендов на верхних уровнях, где сильно охраняемые киоски обмена валют соседствовали с дымными барбекю, на которых жарили неаппетитную колбасу. Поляки торговали мебелью, компьютерами, игрушкам, всякой посудой и кухонными приборами.

Наиболее неудачные и дешевые точки арендовали русские. Они толпились в своих фетровых сапогах и куртках в горошек на самой верхотуре стадиона, продавая все, начиная от выцветшей посуды до старинных икон, армейских биноклей, старых кроссовок, мясных консервов и сомнительных надувных плотов. Все, что не имело сбыта в бывшем Советском Союзе, было доступно здесь по сниженным ценам. Все же, что не было выставлено, можно было легко раздобыть. «Вы ищете что-то конкретно?» – спрашивали некоторые из самых резвых торговцев, неоднозначно посматривая на подозрительные выпуклости в своих карманах. «Возможно, что-то для защиты?» – спрашивали они, демонстрируя несколько пуль.

Русские также держали два передвижных дома на паркинге. Перед этими старыми, побитыми трейлерами стояли длинные нетерпеливые очереди. Несколько крепких ребят наводили порядок и собирали деньги с клиентов. Приблизившись, я быстро понял, что было на продаже внутри: за десять долларов можно было получить порцию водки и пятнадцать механических минут с утомленной молодой госпожой, которая, по обыкновению, называла себя Мартой или Иреной.

Напряжение на рынке было огромным. Все горячо и отчаянно спорили – в тех отдаленных и обедневших землях, откуда торговцы были родом, каждый доллар имел значение. Я наблюдал за вьетнамским торговцем и мужчиной, который говорил по-русски. Они отчаянно выбивали цифры на маленьких калькуляторах и тыкали их в лицо друг другу, торгуясь за портативный телевизор общепонятным языком цифр. Почти у каждого имелся калькулятор, а многие из владельцев лотков держали на расстоянии вытянутой руки большие металлические прутья на случай, если переговоры провалятся.

Челночная торговля была магнитом для преступников. Польские полицейские недавно арестовали группу киллеров, действующих возле стадиона, зарабатывая по пятьсот долларов за заказное убийство. В течение зимы было несколько случаев поножовщины на рынке и две перестрелки между конкурирующими русскими группами. За безопасное передвижение в Россию и из нее мафиозные группы требовали 15 процентов цены товара, перевозимого постсоветскими торговцами. Это называлось «дорожным налогом». Пограничники и таможенные агенты неофициально взимали еще 10 процентов с товара, которые они называли «денежным сбором на облегчение процедуры».

«Все понемногу начинало выходить из-под контроля», – признался мне основатель рынка Богдан Томашевски, когда я зашел к нему после своего путешествия между стендами. «Сначала русские бригады охотились только на торговцев из бывшего Советского Союза. Но со временем они стали охотиться и на поляков. Вот полиция и прикомандировала семьдесят постоянных офицеров к стадиону, а я нанял тысячу частных охранников, чтобы не пускать туда эти бригады. Сейчас эти группировки нападают на автобусы и поезда, идущие назад в Россию, но сюда все же наведываются меньше.»

Томашевски, грузный мужчина с выдающимся животом и руками размером с мои ноги, походил на серьезного покупателя, против которого не осмелились бы пойти даже русские гангстеры. Он был предельно откровенен, что я ценил, поскольку на рынке никто не соглашался говорить со мной – один одетый в кожаную куртку джентльмен был крайне невежлив со мной после того, как увидел, что я сделал его снимок.

«Добро пожаловать в dziki wschod», – смеется Томашевски, употребляя польское выражение для Wild East («Дикий Восток»). «Это место – фактически самая большая бизнес-школа в мире. У меня тут миллион студентов из бывшего Советского Союза, изучающих все о капитализме и прибылях. Большинство из них – рабочие с фабрик, школьные учителя и инженеры, честные люди, которые стремятся улучшить свою жизнь. Но всегда есть нарушители. Их мы настойчиво просим покинуть стадион на том языке, который они понимают.»

Томашевски досконально изучил бывший Советский Союз. Он говорит, что видит изменения на его территориях через разнообразные тенденции на стадионе. «Например, – поясняет он, – в России сейчас больше твердой валюты, чем было год назад. В прошлом году торговцы съехались сюда, чтобы продать всякое барахло и купить доллары, чтобы привезти их домой.» «Черт побери, – жалуется Томашевски, – они вывозят так много долларов из Польши, что Центральный Банк уже волнуется, что это может ухудшить денежную политику. Сейчас большинство русских приезжает с долларами, чтобы купить электронику и одежду. Теперь они стали покупать большими количествами: по пятьдесят рубашек или платьев за раз, вместо трех, что заставляет думать о том, что они поставляют это в магазины в Москве или Нижнем Новгороде, а не продают товар на улицах, как было раньше. То, что мы наблюдаем, – это создание более опытных дистрибьюторских сетей в России, подобно тем, что у нас сейчас в Польше.»

Томашевски говорит, что его рынок, на котором, по его оценкам, продажи возросли на $2 миллиарда за год, а прибыль от аренды лотков составила $35 миллионов, заполнил нишу, которая закроется, как только русская экономика начнет расти и все меньше людей будут участвовать в розничной торговле. «Если Польшу взять за пример, челночная торговля в России должна остановиться уже через два, возможно, через три года. К тому времени люди уже откроют магазины и будут делать заказы непосредственно у местных оптовых распространителей, а мне придется выдумывать другой способ зарабатывать доллары.»

Пророчество Томашевского сбылось. До конца 1990-х варшавский стадион стал лишь тенью самого себя, когда россиянам он уже больше не был нужен. Москвичи не только стали владельцами модных магазинов, но и стали делать заказы у местных дистрибьюторов через компьютер. Но сейчас все сложилось совсем не так, как Томашевски когда-то мог предвидеть – теперь именно жители Запада отправились в Москву зарабатывать быстрые деньги.

Эта тенденция коснулась не только банкиров и бухгалтеров, как я с удивлением узнал однажды вечером, заходя в лифт в нашем многоквартирном доме.

Там стоял собственной персоной одетый в темное длинное пальто из верблюжьей шерсти актер Габриэль Бирн. Рядом с ним в коричневых замшевых штанах стояла Джулия Ормонд, которую я как раз недавно видел игравшей роль любовницы Питта в каком-то сентиментальном фильме о пограничниках, название и сюжет которого с тех пор вылетели у меня из головы.

«Не Вы ли..?» – попытался спросить я. Бирн прервал меня утомленным кивком. «Тогда Вы, должно быть...» Теперь кивнула Ормонд, выдавив слабую отрепетированную улыбку. Я удивленно покачал головой. «Четвертый, пожалуйста», – сказал Бирн.

Я покорно закрыл старинную дверь и нажал кнопку, все еще задаваясь вопросом, что эти двое делают в лифте моего дома посреди Москвы. Как позже выяснилось, Ормонд была в городе на съемках русской кино-эпопеи «Сибирский Цирюльник». В кинофильме американские коррумпированные торговцы лесом в 19 веке пытаются вырубить тундру, истребить российские ресурсы, пользуясь неведением русского народа. Ормонд сыграла американскую проститутку, которую отправили в Москву (довольно свежая идея), чтобы очаровать благородного и доброго русского аристократа, выступающего против западной эксплуатации. Этот фильм, ставший хитом, имел $45-миллионный бюджет, наибольший в истории русского кино, что и объясняло то, как режиссер смог пригласить голливудских актеров сыграть ведущие роли.

Весь Голливуд, как казалось, ощутил вкус легких московских денег. Арнольд Шварценеггер и Сильвестр Сталлоне открыли ресторан «Планета Голливуд» возле столичного зоопарка. Чак Норрис, стареющий «техасский рейнджер», предоставил свое имя казино у подножия небоскреба Сталина. Майкл Джексон поддержал русских детей, которые остались в неведении касательно проблем с пиаром Короля попа на его родине. Лайза Минелли пустила москвичей в пляс в проходах концертного зала в Кремле, прокладывая путь выгодным концертам-воссоединениям бывших хеви-металл-групп 1970-х, участники которых, как я думал, давно умерли.

Еще был этот чудаковатый задумчивый романтик Ральф Финнес, чей несвоевременный визит в Москву послужил причиной моего первого спора с Робертой. Финнес делал киносъемку независимой адаптации «Евгения Онегина» Александра Пушкина и между съемками решил несколько раз сыграть пьесу Чехова в Московском театре. Роберта, очень взволнованная перспективой увидеть актера вживую, попросила меня использовать свое прессовое удостоверение, чтобы получить билеты. К сожалению, моя голова была полностью занята проблемами трудной истории синдикатных займов и захвачена мыслями о том, как угодить международному редактору в Нью-Йорке, потому я пропустил последние билеты. За этим последовала пренеприятнейшая сцена, и в последний вечер спектакля мне пришлось иметь дело со спекулянтами билетов возле дверей театра. Я был на границе искупления всех своих грехов, отсчитывая двести пятьдесят долларов за два билета, когда к нам подскочила принцесса мафии на шестидюймовых острых шпильках.

«Сколько?» – прочирикала она спекулянту, открывая дизайнерский кошелек еще до того, как он успел ответить.

«Продано!» – запротестовал я. «Они уже проданы!» Не раздумывая, дама из мафии достала четыре стодолларовые банкноты. Спекулянт вопросительно взглянул на меня, не назову ли я цену выше, но перспектива отдать четыреста долларов за то, чтобы увидеть, как какой-то парень спотыкается в своей речи, меня не обольстила.

Побежденный я отвернулся, предчувствуя неминуемый спор. Действительно, Роберта, стоя в нескольких шагов рядом, сверлила меня гневным взглядом. Как наказание, я был вынужден дважды подряд смотреть пьесу «Английский пациент», что было страшной карой для ненавистника романтических фильмов.

Гнев Роберты немного поутих, когда она узнала, что Гретхен достала на этот спектакль места в первом ряду. Гретхен и Борис переехали в Москву по приглашению Немцова. Их резиденцией был номер в роскошнейшем отеле столицы над рекой за Собором Св. Василия и Красной площадью – Kempinski, владельцами которого были немцы. Там останавливался Билл Гейтс, когда приезжал в город узнать о переоборудовании старых ракет в дешевые низкоорбитные спутники для его проекта Teledesic («Интернет в небе»).

Мы очень мало видели Бориса в его первые дни в Москве. Наша газета, конечно, очень заинтересовалась молодым банкиром еще с тех пор, как Немцов назначил его руководителем огромного и чрезвычайно коррумпированного электроэнергетического сектора.

Чтобы хоть как-то изменить ситуацию в погибающем секторе, Немцову пришлось окружить себя надежными союзниками, однако в Москве ему заметно не хватало друзей. Как раз тогда Борис и вышел «на сцену». Двое земляков из Нижнего Новгорода прошли долгий путь. Незаменимой в Борисе также оказалась специальность радиофизика, которую он получил в университете, а опыт работы банкиром поспособствовал хорошему ориентированию в финансовой области. Более того, Борис был женат на известной американке, и его знания английского языка оказались как нельзя кстати для налаживания отношений с иностранными инвесторами. Безусловно, он был еще очень юным в 29, но это стало явным преимуществом в отрасли, где преобладали советские динозавры.

Получив должность нового главы Единой энергетической системы России – гигантского производителя электроэнергии, выступающего в роли министерства и являющегося второй по величине компанией страны, Борис вошел в элитные круги таких олигархов, как Владимир Потанин, президент «Онэксимбанк», и Борис Березовский. Редакторы дали нам задание посвятить статью личности молодого «банкира-царя», однако мне удалось уклониться от этого поручения под предлогом дружбы Роберты с Гретхен. ВСО владел почти 1 % акций РАО «ЕЭС России», образовав этот энергетический конгломерат, Роберта исследовала вопросы совместного дела ВСО-ЕЭС в Молдове. Я решил воспользоваться этим дополнительным конфликтом интересов, чтобы уйти от темы электроэнергии, которая не намного больше меня интересовала, чем синдицированные кредиты. Однако мне пришлось воспользоваться личными связями, чтобы организовать интервью для моей коллеги Бетси. Основным условием было мое присутствие и присутствие Роберты. Борис не привык к западной прессе и хотел видеть рядом хоть пару знакомых лиц.

Мы вчетвером встретились в приятном, обставленном со вкусом и хорошо декорированном лобби-баре отеля «Кемписки». Заведение просто заполонили инвестиционные банкиры, одетые «совершенно непринужденно», точнее сказать, в строгие деловые пиджаки и фирменные рубашки на пуговицах, кожаные мокасины, неотъемлемой частью их имиджа был воскресный выпуск Financial Times. В заспанных глазах некоторых дельцов все еще мелькали цифры, подсчет которых они все никак не могли приостановить после недавней бессонной ночи, проведенной в Казино «Метелица». Снаружи сильный ветер развивал с полдюжины флажков, обрамленных логотипами Microsoft, по соседству с вздымающимися флагами России и Германии, как бы в очередной раз с гордостью заявляя о повышении рейтинга Билла, о чем так позаботилась делегация Microsoft.

Борис прибыл ровно в час. В отличие от большинства русских, его подход ко времени был подчеркнут англо-саксонским. Он заказал апельсиновый фреш, отказавшись от водки, что также нехарактерно для русских людей. Я заказал отменный скотч за счет заведения, двойной, поскольку это был выходной день, к тому же нас угощала Бетси. Борис и Бетси погрузились в длинную беседу о парадоксах постсоветского рынка электроэнергии – открытой раны, наболевшей за период реформированию сектора.

Борис предоставил четкий отчет о том, как в порядок приводилась структура самого масштабного и коррумпированного производителя энергии, компании, где ежедневно пропадали миллионы долларов. РАО «ЕЭС» превратилась в черную дыру, полностью высасывающую экономические ресурсы страны – этот монстр был признан корнем всех финансовых проблем страны. Российские предприятия часто не платили за электричество. В результате получилось, что фабрики, муниципальные власти и больницы задолжали РАО «ЕЭС». А она, в свою очередь, должна была шахтам, руководство которых не платило зарплаты шахтерам. Шахтеры умоляли Немцова сделать что-нибудь, а тот напрасно упрашивал РАО «ЕЭС» погасить просроченные долги. Перед Немцовым стояла сложнейшая задача – разорвать этот порочный круг задолженностей и заставить предприятия оплатить счета, отключив электроэнергию. Сделать это было намного сложнее, чем сказать, учитывая факт, что такие меры могут вызвать экономический кризис во многих городах, живущих за счет одного только предприятия.

Продолжение читайте здесь.